Неточные совпадения
«Женщины — не
уважают ее: певичка, любовница
старика. Но она хорошо держится».
— Да мы разве не
уважаем тебя? — сказал
старик. — Нам тебя нельзя не
уважать, потому мы у тебя в руках; ты из нас веревки вьешь.
— И я ему тоже говорила! — заметила Татьяна Марковна, — да нынче бабушек не слушают. Нехорошо, Борис Павлович, ты бы съездил хоть к Нилу Андреичу:
уважил бы
старика. А то он не простит. Я велю вычистить и вымыть коляску…
— Вот уж что хорошо, так хорошо… люблю!..
Уважила барышня
старика… И рубашечка о семи шелках, и сарафанчик-расстегайчик, и квасок из собственных ручек… люблю за хороший обычай!..
— Как хотите, Сергей Александрыч. Впрочем, мы успеем вдоволь натолковаться об опеке у Ляховского. Ну-с, как вы нашли Василья Назарыча? Очень умный
старик. Я его глубоко
уважаю, хотя тогда по этой опеке у нас вышло маленькое недоразумение, и он, кажется, считает меня причиной своего удаления из числа опекунов. Надеюсь, что, когда вы хорошенько познакомитесь с ходом дела, вы разубедите упрямого
старика. Мне самому это сделать было неловко… Знаете, как-то неудобно навязываться с своими объяснениями.
В дочери
старик любил самого себя, те именно душевные качества, какие
уважал в людях больше всего: прямоту характера, честность и тот особенный склад душевности, какая так редко встречается.
К Ечкину
старик понемногу привык, даже больше — он начал
уважать в нем его удивительный ум и еще более удивительную энергию. Таким людям и на свете жить. Только в глубине души все-таки оставалось какое-то органическое недоверие именно к «жиду», и с этим Тарас Семеныч никак не мог совладеть. Будь Ечкин кровный русак, совсем бы другое дело.
Отец с матерью старались растолковать мне, что совершенно добрых людей мало на свете, что парашинские
старики, которых отец мой знает давно, люди честные и правдивые, сказали ему, что Мироныч начальник умный и распорядительный, заботливый о господском и о крестьянском деле; они говорили, что, конечно, он потакает и потворствует своей родне и богатым мужикам, которые находятся в милости у главного управителя, Михайлы Максимыча, но что как же быть? свой своему поневоле друг, и что нельзя не
уважить Михайле Максимычу; что Мироныч хотя гуляет, но на работах всегда бывает в трезвом виде и не дерется без толку; что он не поживился ни одной копейкой, ни господской, ни крестьянской, а наживает большие деньги от дегтя и кожевенных заводов, потому что он в части у хозяев, то есть у богатых парашинских мужиков, промышляющих в башкирских лесах сидкою дегтя и покупкою у башкирцев кож разного мелкого и крупного скота; что хотя хозяевам маленько и обидно, ну, да они богаты и получают большие барыши.
— Батюшки! Батюшки! Русью дух пахнет, и сам Гуфеланд наш здесь! — закричал знакомый голос, прежде чем Розанов успел снять калоши, и вслед за тем
старик Бахарев обнял Розанова и стал тыкать его в лицо своими прокопченными усищами. — Ай да Дмитрий Петрович! Вот
уважил, голубчик, так
уважил; пойдемте же к нам наверх. Мы тут, на антресолях.
— Нельзя же, Нюрочка, упрямиться… Нужно идти к бабушке. Ручку у ней поцелуй… Нужно
стариков уважать.
— Пусть переселяется, Петр Елисеич, а мое дело — сторона… Конешно, родителев мы должны
уважать завсегда, да только старики-то нас ведь не спрашивали, когда придумали эту самую орду. Ихнее это дело, Петр Елисеич, а я попрежнему…
— Да ты, дедушко, опять сходи попроси, — вступается ямщик, — дядя Онисим
старик любезный: ты
уважь его, сходи в другой раз; он даст, как не дать!
Я знаю, вы, молодежь нынешнего века, уж не считаете родство и не любите
стариков; но вы меня послушайте, старую тетку, потому что я вас люблю, и вашу maman любила, и бабушку тоже очень, очень любила и
уважала.
Слова — полиция, обыск, тюрьма, суд, Сибирь, — слова, постоянно звучавшие в их беседах о гонении за веру, падали на душу мне горячими углями, разжигая симпатию и сочувствие к этим
старикам; прочитанные книги научили меня
уважать людей, упорных в достижении своих целей, ценить духовную стойкость.
— Ты меня прости, ведь я не больно потрепала тебя, я ведь нарочно! Иначе нельзя, — дедушка-то
старик, его надо
уважить, у него тоже косточки наломаны, ведь он тоже горя хлебнул полным сердцем, — обижать его не надо. Ты не маленький, ты поймешь это… Надо понимать, Олеша! Он — тот же ребенок, не боле того…
— А, батюшки, да они еще и сознаются! А, окаянные…
Стариков уважать надо!
— А то кто же? Конечно, я! — весело отвечал
старик, видимо любуясь своим племянником, очень походившим на покойного любимого брата адмирала. — Третьего дня встретился с управляющим морским министерством, узнал, что «Коршун» идет в дальний вояж [Моряки старого времени называли кругосветное путешествие дальним вояжем.], и попросил… Хоть и не люблю я за родных просить, а за тебя попросил… Да… Спасибо министру,
уважил просьбу. И ты, конечно, рад, Володя?
Хворал все больше и больше, а все просил не отправлять в больницу. Я за него резал его кубики и с кем-нибудь из товарищей из других пар ссыпал и его и свои на рамы. Все мне охотно помогали, особенно Суслик, —
старика любила и
уважала вся казарма.
Annette говорит, что деньги пришлют и что я должен
уважить страсть нашего
старика к часам, которых у меня теперь трое.
— Вчера у меня был Родион Потапыч, — заговорил Карачунский без предисловий. — Он ужасно огорчен и просил меня… Одним словом, вам нужно помириться со
стариком. Я не впутался бы в это дело, если бы не
уважал Родиона Потапыча… Это такой почтенный
старик, единственный в своем роде.
Положим,
старик уважал Оникова «по отцу», но это не мешало быть ему «мальчишкой» и «щенком».
Родион Потапыч был рад, что подвернулась баушка Лукерья, которую он от души
уважал. Самому бы не позвать попа из гордости, хотя
старик в течение суток уже успел одуматься и давно понял, что сделал неладно. В ожидании попа баушка Лукерья отчитала Родиона Потапыча вполне, обвинив его во всем.
«Как увидал я этого
старика, — говорил М-кий, — седого, оставившего у себя на родине жену, детей, как увидал я его на коленях, позорно наказанного и молящегося, — я бросился за казармы и целых два часа был как без памяти; я был в исступлении…» Каторжные стали очень
уважать Ж-го с этих пор и обходились с ним всегда почтительно.
Он прибыл в острог с год передо мною вместе с двумя другими из своих товарищей — одним
стариком, все время острожной жизни денно и нощно молившимся богу (за что очень
уважали его арестанты) и умершим при мне, и с другим, еще очень молодым человеком, свежим, румяным, сильным, смелым, который дорогою нес устававшего с пол-этапа Б., что продолжалось семьсот верст сряду.
Если ты нас,
стариков, так заочно полюбила и
уважаешь, то и мы тебя полюбили; а при свиданье, бог даст, и еще больше полюбим, и будешь ты нам, как родная дочь, и будем мы радоваться счастию нашего сына Алексея».
Ведь ты его
уважаешь, высоко ценишь… Он, правда, некрасивый, но он такой порядочный, чистый… Ведь замуж выходят не из любви, а только для того, чтобы исполнить свой долг. Я, по крайней мере, так думаю, и я бы вышла без любви. Кто бы ни посватал, все равно бы пошла, лишь бы порядочный человек. Даже за
старика бы пошла…
— Ступай, дедушка! Ступай! — весело кричал парень. — Батюшка говорит — можно!.. Отпустил меня…
старик, говорит, хороший; можно, говорит,
уважить… так и сказал… Ступай, дедушка!
Он не переставал хвастать перед женою; говорил, что плевать теперь хочет на
старика, в грош его не ставит и не боится настолько — при этом он показывал кончик прута или соломки и отплевывал обыкновенно точь-в-точь, как делал Захар; говорил, что сам стал себе хозяин, сам обзавелся семьею, сам над собой властен, никого не
уважит, и покажи ему только вид какой, только его и знали: возьмет жену, ребенка, станет жить своей волей; о местах заботиться нечего: местов не оберешься — и не здешним чета!
— Вот! Это так! Хорошо! — детски-радостно воскликнул
старик. — Вас можно
уважать! Он вот — солдат, вы — офицер. На службе он вам обязан дисциплиной, а тут вы оба люди, больше ничего. И никакого от этого вреда нету! Вон у японцев солдаты вместе с офицерами сидят, вместе курят, — а ка-ак они вас лупили!..
Серебряков(поцеловав дочь). Прощай… Все прощайте! (Подавая руку Астрову.) Благодарю вас за приятное общество… Я
уважаю ваш образ мыслей, ваши увлечения, порывы, но позвольте
старику внести в мой прощальный привет только одно замечание: надо, господа, дело делать! Надо дело делать! (Общий поклон.) Всего хорошего! (Уходит.)
— Как же! — любезно усмехаясь, сказал
старик. — К этому товару привыкаешь, любишь его, ведь не дрова, произведение ума. Когда видишь, что и покупатель
уважает книгу, — это приятно. Вообще-то наш покупатель чудак, приходит и спрашивает — нет ли интересной книги какой-нибудь? Ему всё равно, он ищет забавы, игрушечку, но не пользу. А иной раз бывает — вдруг спросит запрещённых книг…
Еще мусье говорит:"уважение к заслугам, чинам, достоинствам, а в особенности к старости — вздор, ни с чем не сообразно, не должно быть терпимо даже. Каждый должен себя ценить выше всего и смотреть на всех как на нечто, могущее быть только терпимо.
Старики же? фи! они не должны требовать никакого к себе внимания. Ведь они
старики: а что старо, то негодно к употреблению. Глупое правило у русских:
уважать родителей есть также вздор. И что это родители? — те же
старики!.."
Будь терпелив, читатель милый мой!
Кто б ни был ты: внук Евы иль Адама,
Разумник ли, шалун ли молодой, —
Картина будет; это — только рама!
От правил, утвержденных стариной,
Не отступлю, — я
уважаю строго
Всех
стариков, а их теперь так много…
Не правда ль, кто не стар в осьмнадцать лет
Тот, верно, не видал людей и свет,
О наслажденьях знает лишь по слухам
И предан был учителям да мукам.
Акулина Ивановна. Эх, братцы! Нехорошо у нас… За что
старика обидели? Все надутые, все недовольные… а он — стар, ему покой нужен… его
уважать надо бы… Ведь отец… Пойду к нему. Палагея, ты вымой посуду-то…
Уважали ему, конечно, во всякое время, потому что был
старик справедливый.
Андросов был честный
старик, которого
уважали и любили за доброту и справедливость, ибо он «близко-помощен» был ко всем народным бедствиям.
— Я его
уважаю, хороший
старик. Умный, священное писание знает.
— Для каждого, кто знает и…
уважает баронессу фон Армфельдт, — подчекнул последний глагол
старик.
— Говорил, да! — крестясь, молвил
старик и, загибая пальцы рук, начал считать: — Ну, учитель, это ничего, человек полезный, сельское дело знает и законы. И Яков Ильич — ничего, барин хозяйственный. А какой тебе друг Стёпка Рогачёв? Бобылкин сын, батрак, лентяй, никого не
уважает… Мать — колдунья…
Дядя Никон. Вот это, брат, так… ладно…
Стариков, брат,
уважай… На стариковском, значит, разуме свет держится, аки на китах-рыбах, — верно!
На лицах молодежи, особенно военной, было выражение того чувства презрительной почтительности к
старикам, которое как будто говорит старому поколению: «
уважать и почитать вас мы готовы, но помните, что всё-таки за нами будущность».
Ростов сделался загрубелым, добрым малым, которого московские знакомые нашли бы несколько mauvais genre, [дурного тона.] но который был любим и
уважаем товарищами, подчиненными и начальством и который был доволен своею жизнью. В последнее время, в 1809 году, он чаще в письмах из дому находил сетования матери на то, что дела расстраиваются хуже и хуже, и что пора бы ему приехать домой, обрадовать и успокоить стариков-родителей.